Государство и традиционная политическая культура Бирмы

Государство и традиционная политическая культура Бирмы

📌   🕒

Институт монархии в свете политической культуры. Вся политическая система начиналась с монарха и закапчивалась им. В концепции верховной власти наглядно отразились все особенности традиционной бирманской политической культуры.

При сведении воедино взглядов па происхождение монархии (а, следовательно, и государства как такового) бросается в глаза мотив избрания на царство и связанная с ним идея о взаимной выгоде отношений монарха и народа. Согласно обычной легендарной канве, имеющей буддийское происхождение и аналогии в других культурах, во время бны «золотой век» сменился эрой великой порчи, хаоса, пороков и народ, пли — по другой версии — несколько мудрецов [22], поставил над собой царя, обещая в обмен на поддержание порядка в стране десятую долю всех создаваемых богатств [23]. Бирманский историк У Та-унг считает этого достаточным, чтобы назвать концепцию царской власти «договорной», он даже подчеркивает, что власть, по бирманским представлениям, вовсе не «от бога» [24]. Бирманский монарх — буддийский Чакравартин, действующий согласно Дхамме,— связан с подданными взаимными обязательствами, и даже качество правления увязывается с коллективными достоинствами (а может быть, и коллективными каммическими заслугами) народа. «Когда число земледельцев, торговцев, вельмож, монахов, полных знаний и добродетелей, увеличивается, страна непременно процветает», — гласит одно изречение [25]. Другое утверждает примерно следующее: царь получает долю дурного и доброго, заключенных в действиях всех его подданных [26]. Ту же мысль М. Спиро выражает европейским политическим языком: народ получает то правительство, которое заслуживает [27]. Если эта мысль и верна, то ее значение должно быть тщательно взвешено: ее нельзя вырвать из культурного контекста, которому совершенно чужда идея договора в новоевропейском духе. В сущности, в основе бирманского варианта Contract social слились воедино практика патрон-клиентных отношений и буддийская апология объективного внеличностного (а значит, не договорного) закона, связывающего монарха с подданными.

Однако не следует забывать и о второй стороне традиционной политической культуры. Тот же внеличностный закон своим безусловным оправданием любой власти сводил па пет идею о взаимных обязательствах или переводил ее в плоскость идеологического ритуала (например, «клятва ответственности» монарха при восшествии на престол [28]). Камма, па которую ссылались монархи в своих указах для обоснования своего царственного достоинства [29], по сути своей эластична: как точно говорит М. Спиро, она оправдывает и постоянство и перемены [30], так что любая узурпация верховной власти, которыми изобиловала бирманская история, автоматически удостаивалась каммической легитимации. Камма здесь господствовала безраздельно, не ограничиваясь практически никакими правилами престолонаследия, что стало причиной вечных распрей между наследниками. Любое затруднение в этом деликатном вопросе (если наследник не назначен при жизни предшественника) вызывало споры и даже массовые убийства; в лучшем случае пускался в ход магический жребий. Например, в паганский период царь Тхиломипло (Нантаунгмья, 1211 — 1231) был «избран» на царство, когда на него указал белый зонт — одна из главных регалий царского достоинства [31]. В бирманских сказках распространен мотив выбора царя, но это опять же магический выбор, несомненно предрешенный каммой избранника [32].

Монарх, властвующий благодаря своей камме, правомочен в любом проявлении собственной воли. Знаком иссякания запаса его каммической энергии может быть только его падение. Монарх, по традиционным политическим представлениям, ни в коей мере не primus inter pares, не высшее звено иерархии: он вне ее и над нею. Он — исключителен. Его исключительность подтверждалась набором царских регалий и символов, среди которых, прежде всего, следует назвать наделенные магической силой столицу, дворец, трон, а также рафинированной культурой придворного этикета. [33] Во всем этом очевидно влияние воспринятой еще в паганский период индуистской концепции верховной власти, без которой нельзя было обойтись из идеологических соображений. Дело в том, что в буддийской хинаянистской традиции подобная концепция разработана слабо; индуистская же «монархология» была встроена в качестве прикладной разработки в общую систему политической культуры. Отсюда и брамины, и астрологи, и элементы магии, и «постоянное присутствие потусторонних сил при дворе» [34]. Хотя и несколько опрометчиво говорить о культе бога-царя, как это делает американский историк Л. Пай [35], но реальные позиции монарха и стиль его жизни и правления едва не достигали подобных высот. Царь Бодопая (1781 — 1819) объявил себя Аримайтрейей (будущим Буддой), и хотя он был душевнобольным, его претензии можно отнести не столько к особенностям его психики, сколько к широко распространенным представлениям о харизматических качествах монарха, их особой прозорливости. [36]

О крайнем деспотизме царской власти мы говорили выше. Наличие таких учреждений, как Хлуто (высший совет) или: Бьедай (тайный совет), не позволяет считать бирманскую монархию ограниченной. Но вместе с тем «покровительственная» линия политической культуры всегда прослеживалась. Монарх представлялся то всеобщим патроном (особенно в делах веры), то внешней стихийной силой, способной «сразу лишить жизни». В фольклоре образ монарха противоречив: он то справедлив, добр и даже по-буддийски кроток, то страшен, гневлив, тщеславен и даже смешон. [37] Говоря вообще об особенностях народного (крестьянского) отношения к верховной власти, следует отметить глубоко укорененный монархизм (он ярко проявился в крестьянском восстании Сая Сана в 30-х годах XX в.), в основе которого лежало прежде всего представление о символическом значении монархии: правитель был так удален от деревни, что события «наверху» не оказывали непосредственного влияния па крестьянскую жизнь, по как определенный элемент-миропорядка он казался необходимым.

Бюрократия в свете политической культуры. Аппарат чинов-пиков, или бюрократия, является вторым, наряду с монархией, краеугольным камнем традиционного бирманского государства. В виде этого аппарата конституировался и существовал господствующий класс.

Обе черты традиционной политической культуры—патронажная и авторитарная — и их принципиальное сочетание и здесь очевидны. Каждый чиновник никогда не рассматривался только как член бюрократической иерархии (начальник и подчиненный) или только как лидер-патрон, находящийся вне сферы действия высшей (монаршей) санкции: обе характеристики в нем были неразрывны.

Мы уже говорили о нестабильности высшей власти; то же можно сказать и о чиновничьих позициях. По воле монарха чиновники смещались, поднимались вверх но служебной лестнице и т. д. Источники свидетельствуют даже о массовых сменах наследственных местных чиновников в сложный и жестокий период становления повой династии в 50-х годах XVIII в. Обычным делом была практика территориального перемещения крупных провинциальных чиновников [40] . Одним из атрибутов власти чиновника была грамота с царской печатью, которая ежегодно подтверждалась во время визитов чиновников ко двору. Огромную роль играли пожалованные монархом личные почетные титулы. Система таких титулов охватывала и королевских родственников, и всех прочих чиновников, тем самым объединяя тех и других под знаком высшей воли. Титулы были одним из средств легитимации власти. По нашему наблюдению, среди местных чиновников ими, как правило, удостаивались именно вновь назначенные, не имевшие корней в данной местности люди, т. е. титул в таких случаях был чрезвычайным средством легитимации [41].

Все перечисленное и многое другое говорит о том, что власть бюрократии в традиционном государстве есть качество производное, порожденное властью монарха и постоянно питаемое ею, вплоть до несколько преувеличенного, по объяснимого предположения, что в жилах всех чиновников текла та или иная доля царской крови [42].

И, тем не менее, патронажные отношения играли существенную роль в функционировании бюрократии. Чиновник был не только подчиненным и начальником, он был также клиентом и патроном. Идея взаимности видна в широко распространенной практике дара за услугу. Правитель одаривал чиновника за его службу правом кормления с какой-либо территории или доходным местом; чиновник направлял регулярные (ежегодные) или незапланированные подарки лично правителю помимо казенных сборов; чиновник получал дары от своих подчиненных и от населения, входившего в его юрисдикцию. Дар вышестоящему за покровительство и дар нижестоящему за преданность— таково материальное подтверждение патрон-клиентных отношений. (Не следует забывать, что сам казенный налог— «десятина» — мыслился как оплата поддерживаемого монархом порядка.) В традиционном контексте дар за услугу не был в строгом смысле принципом договорного обмена («ты — мне, я — тебе»); здесь мы не найдем значения торговой взаимовыгодны, идея дара за услугу полностью подчинена системе патронажных связей, личностных, а не отчужденно обменных в своей основе. Позднее, в новейшее время, возможно, коррупция стала приобретать это новое, обменное качество, но прежнее, личностное во многом сохраняется и до наших дней.

Назначение на высокий пост в центральном аппарате моментально влекло за собой возникновение пучка патрон-клиентных связей в центральном ведомстве и в дарованном за службу уделе, если таковой имелся. От личности крупного вельможи нити таких связей тянулись вниз до провинциальной деревенский глубинки. Единственным средством борьбы с этой практикой, которым монархи часто пользовались, было смещение или перемещение чиновника с места на место.

Но если над крупным бюрократом всегда висел дамоклов меч непререкаемой монаршей воли, то совсем иным, гораздо более стабильным и постоянным, был провинциальный (местный) патернализм, ключом, к разгадке которого можно считать наследственный характер местного чиновничьего поста (в отличие от чиновников всех других уровней). Здесь, в важнейшем пункте общественной структуры, в точке взаимодействия государства и лишенной власти массы подданных, постоянство, давность, укорененность являлись для традиционной политической культуры источником власти: не случайно столь тщательно перечисляют местные чиновники своих ранее правивших предков в отчетах (ситанах). Кажется правдоподобной даже гипотеза о местном происхождении провинциального поста (туджи, мьотуджи) [43], согласно которой чиновник выделялся изначально как местный лидер (вспомним о «поиске лидера» как одной из основ политической культуры) и только позже включался в надстраивающийся аппарат власти. Так или иначе, но местный патрон и царский чиновник прочно сливались, в личности местного чиновника, воплощавшего в себе в наиболее чистом виде две линии традиционной политической культуры. [44]

В отличие от стран китайской культурно»-и политической традиции в Бирме не сложились устойчивые нормы иерархических связей внутри аппарата власти; импульс власти шел не от должности к должности в соответствии с безличным регламентом, а от лица к лицу согласно неформальным принципам приказно-подчипительных и патроп-клиентных связей [45]. С этим связана характерная для многих традиционных обществ Юго-Восточной Азии сравнительная рыхлость структуры господствующего класса [46], а отсюда и социальной структуры в целом.

Делитесь в соцсетях!
comments powered by Disqus